На полу зеленела трава, а через одно из окон сумела проникнуть березка. Крайняя левая каморка составляла владения крота Эйнара, усынов..
Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
Поместье Опальского было верстах в пятнадцати от деревушки Дубровина; часа через полтора он уже ехал лесом, в котором жил Опальский. Дорога была узкая и усеяна кочками и пнями...
Со всех фотографий на меня успокоительно смотрят зубы г.Вильсона, обнажённые широкой и радостной улыбкой, и многие другие такие же обнажённые зубы сопутствуют ему, - но я положительно не уверен в искренности этой успокоительной и беспечной улыбки. Так ли ясна душа г.Вильсона, как его фотографическое лицо? Так ли спокойны и тверды мысли г. Л.Джорджа, как выражение его фотографических глаз? Нет ли там некоторых тайных опасений, неразрешённых колебаний, некоторой смутной нерешительности, основанной на каких-то неясных расчётах? Тогда не надо и прямого предательства, чтобы свершилось то, что свершилось, и танцующий убийца-большевик отправился на прекрасные острова. И - возвращаясь к Евангелию, столь дорогому для г. Вильсона - не надо ли тогда классический и страшный образ Иуды заменить другим образом, не менее классическим, но гораздо более простым, распространённым и общечеловечным: Пилата, умывающего руки? Пилат знал, что Иисус - праведник. Об этом предупреждала его и жена. И он не был ни безумен, ни подл, но он был Пилат. И, сказав: "не повинен в крови праведника сего" - он умыл в доказательство руки и отправил праведника на суд к Каиафе. Каиафа послал к Анне. Анна обратно к Каиафе ... и разве отсыл России на Принцевы острова не напоминает этого хождения по честным судьям с веревкою на шее? Ходи и ты, Россия, пока доходишься до креста! Не повинны в крови твоей ни г. Вильсон, ни г. Л.Джордж - разве весь мир не видел, как они умывали руки? Все видели и многие услужливо подавали полотенце. Однако: стоило ли в начале кричать так громко, чтобы кончить - Пилатовым. фальцетом? Стоило ли вступаться за нейтралитет Бельгии, защищать Сербию, поднимать миллионы людей на миллионы, проливать моря крови, грозить Германии Страшным Судом за её бесчеловечность, рыдать над Луненом и Лузитанией, клясться и взывать к небу, пять лет истово бить себя кулаком в грудь перед богом Человечности - и кончить умывальником! Обворожённый речами, декларациями и клятвами - как светлейшего праздничка, как воскресения всех мёртвых ждал мир победы Согласия; её ждали и мёртвые, чьей жизнью было куплено дорогое торжество. Люди верили, что с победою этих хороших господ, которые так хорошо говорят о добре и зле, на землю вступит сама Справедливость; что мир, принесённый ими, будет истинным миром, а не новой кровью, огнём и мукой, истреблением беззащитных, пределом нечеловеческих страданий. И когда над окровавленной землёю прозвучал колокол победы - сколько 6ледных лиц озарилось улыбкой надежды и счастья - как почернели и исказились зловещие лица убийц, ужаснувшихся перед лицом воскресшего Закона! Это были сказочно-прекрасные, фантастические дни, когда улыбнулся измученный, мрачный Петроград и поверил в англичанина как В Бога; это были страшные и счастливые сны, грёзы мученического 6езумия, когда в.
... Нельзя же повсюду устанавливать памятные таблички или вырезать на березовой коре имена, как мидинетки на Севере, или же царапать на листьях агавы, как мидинетки на Юге. Но именно здесь, в этой рамке, достойной того мгновения, решилась моя судьба.
Забавно! Прошло две недели после венца, торжественного ленча и всего, что за ними последовало, а я еще, по совести говоря, не могу ничего сказать. И все же я злюсь. Заячье рагу, изготовленное мадам Гимарш, было отличным и достойным внимания блюдом, хотя бутылка "корне" урожая 1920 года несколько перестоялась. Но еще немного такой патоки, и меня стошнит. Внесем некоторую точность: не было ни заветного места, ни памятного мгновения. Как удивились бы мамаша, сестры, золовки и даже она - моя жена, если бы какой-нибудь магнитофон, спрятанный три года назад под эту скамейку, изрыгнул все, что тут говорилось. Разве я знал, что со мной будет именно она, а не какая-нибудь другая? Во время первого свидания (а у меня их было с полсотни) разве станешь над чем-то задумываться? А то, что потом, - всего лишь продолжение или же бегство. Волнующие прикосновения, поцелуи, сначала робкие, будящие кровь, потом настойчивые, взасос; не представляю, что уж тут красноречиво свидетельствует о вечной любви. Сожалею, милые дамы. Но ваше удивление сразу бы обернулось яростью, если б вы заглянули в мою записную книжку 1950 года. Мне приятно ее перечитывать, и недавно я перелистал ее вновь. Там есть маленькая запись от 18 апреля, за которой следует пометка, несомненно сделанная на следующий день. Наверху записано: Повидать Густава в 13 часов по поводу мотоцикла. С Одиль в 18 часов на Эльзасской улице. В 22 часа tt с Мариэтт в Ботаническом саду. Признаюсь откровенно, что буквами tt я в то время сокращенно обозначал "tete-a-tete {Свидание наедине (фр.).}". Буквы же ее (тут уж не было никаких чудес), записанные в другом месте, обозначали "corps a corps" {Буквально - схватка врукопашную (фр.).}. Что касается цифр четырнадцать-двенадцать, то в этом нет ничего таинственного - это оценка; для Одиль с ее бойкой болтовней и неплохим опытом отметка повышалась до пятнадцати - тринадцати...
