Хозяин, наскоро перекрестясь перед закоптелой иконой, посылал мальчишку за утренним чаем; более грамотные читал..
Кроме здания фабрики, на дворе было еще два строения: одно — в котором помещались баня и прачечная; другое — в котором жили мастеровые...
.. и она... она пришла вчера и она... это посылка, это посылкадля миссис... миссис Райл... и она выглядит, будто она пришла... Мэгг! - Малыш, что случилось? - Мэгг, Мэгг, Мэгг...
Чтобы иметь успех где бы то ни было: в печати, в обществе, у знакомых и, наконец, у женщин, необходимо было обладать поэтической внешностью мокрой курицы и таким запасом хандры, не имеющей ни начала, ни конца, чтобы даже наименее чувствительные собаки начинали выть при приближении героя. И он входил, развинченный, бледный, томный, подернутый "дымкой грусти", и говорил, показывая в окно: - Пролетела галка, за ней другая. И много пролетело галок, и я смотрел на них, и печально светило заходящее солнце, и черные тени падали на землю. О Боже! И все слушатели представляли себе, как пролетела одна галка, а за ней другая, и становилось так грустно. Потом приходил другой настроенник и сообщал, что пробежала собака, а за ней другая собака, и становилось еще грустнее, еще тоскливее. Жизнь, в которой галки летают, а собаки бегают, теряла свой смысл, и что бы ни делали люди и животные, все это примерялось на "болван" хандры, не имеющей ни начала, ни конца. Вырабатывались такие ловкачи, что даже свой ночной храп переложили в музыкальную элегию, и в свистении их интеллигентного носа слышалось что-то такое печальное, грустно-красивое и безнадежно-одинокое. И таким людям был первый кусок и место в красном углу, и чем нуднее и универсальнее было их нытье, тем большим почетом и любовью окружали их. Создавалась особая манера говорить - жалостная, тихая, причем, редкая улыбка показывалась, как луч солнца среди туч, после которого, как известно, становится еще грустнее. И всю природу запрягли в эту упряжку безначальной и бесконечной грусти, и все листья на всех деревьях в России умели шелестеть только о печальном. Все кудрявые березки стали плакучими ивами, все дубы - дубинами,- в этом есть что-то непонятно-печальное,- и когда гимназист шел на свидание, в его уме складывались такие безнадежно унылые фразы, которыми он несказанно огорошит предмет своей грустно-одинокой любви: - Мне отдали сегодня балльник, и в нем одиноко стояла печальная единица. Направо и налево раскидывались белые поля, и единица стояла, и я думал о других балльниках с белыми полями и других одиноких единицах. Грустно шелестели листы учебников, и в безнадежной апатии свисали со стула фалды учителя, а где-то далеко кричал француз: "вон, мальчишка". И кто не умел грустить сам, тот непременно обзаводился грустящими друзьями и кормил их, а они грустили. И вот - и вот внезапно рухнул трон всех грустящих. Положение трагическое для людей, и мыслительную свою и говорильную машину навсегда приспособивших к меланхолии. Чувствует, что надо говорить что-то такое этакое веселое, бодрое, а как оно говорится, не знает. Попробует начать по-старому: - Пролетела галка... И как потом галку он ни позорит, а грусти настоящей уже не получает.
... Но с годами и к тем, и к другим, и к третьим как-то
привыкаешь.
Книгами я более чем обеспечен. Жена без конца таскает в надежде меня
ими увлечь. Н-да, хорошо бы. Раньше, когда у нас еще была квартира, я читал
запоем. И без конца покупал книги, даже чаще, признаться, чем проглатывал.
Зато, окружая меня, они служили как бы гарантом жизни ценной, питательной и
расширенной, не то что та, которую мне приходилось влачить изо дня в день. А
поскольку я не мог постоянно воспарять к этой высшей жизни, я хоть имел под
рукой ее знаки. Чтоб в крайнем случае просто оглядывать и ощупывать корешки.
Но вот сейчас, сейчас, когда времени вагон и можно бы погрузиться в занятия,
которые давным-давно назрели, я не в состоянии читать. Не лезет в меня.
Прочту от силы страницы две-три, даже иногда абзац, и -- все, не идет.
Скоро семь месяцев, как я ушел с работы в туристическом агентстве (туры
по Америке) в связи с призывом в армию. И вот жду у моря погоды. Кажется, ну
подумаешь, ерунда, их бюрократические художества плюс волокита. Сначала я
даже не возражал. Ладно, думаю, будут каникулы, краткая передышка. Это в
мае, когда меня завернули из-за того, что у меня не в порядке документы. Я
прожил здесь восемнадцать лет, но все равно я канадец, британский подданный,
и хоть дружественный иностранец, меня нельзя призвать без каких-то там
исследований. Жду пять недель, потом иду к мистеру Маллендеру, прошусь на
время обратно, но тот объясняет, что дела у фирмы неважные, пришлось,
несмотря на многолетнюю службу, уволить мистера Трагера и мистера Бишопа, он
ничего не может мне обещать. В конце сентября меня письменно извещают, что я
исследован и одобрен, но, в соответствии с правилами, должен явиться для
повторного анализа крови. Через месяц сообщают, что я зачислен в первую
очередь, чтоб был готов. Итак -- сижу, жду. Наконец, уже в ноябре, навожу
справки, и тут оказывается, что по новой статье, как человек женатый, я
должен призываться позже. Требую перерегистрации, объясняю, что лишен
возможности работать...
