Рыцарь: Условия такие: я буду жить, пока тебе не проиграю. Если выиграю — ты отпускаешь меня. Решено? Рыцарь протягивает Смерти два сжатых кулака...
Я - тот самый тип, что продает вам разное дерьмо. Тот, что заставляет вас мечтать о вещах, которых у вас никогда не будет. О вечно лазурных небесах, о неизменно соб..
В школе это правило печатное - в книжке прямо сказано: воспрещается употреблять спиртные напитки и табак, посещать рестораны, театры и проч.; дома это правило словесное, а иногда и писаное; в книжке, выбранной для чтения благоразумным родителем, опять печатное. Целый дремучий лес правил, в которых безысходно бьется интеллигентная заблудшая душа. Черт их знает, откуда эти правила взялись, кто их выдумал, создал, укрепил и ввел в жизнь, но будто частоколом окружают они - податься некуда: и тут и там о неожиданное правило лоб расшибешь. И роль на долю юного интеллигента выпадает самая страдательная. Правила сталкиваются друг с другом, правила на кулачки дерутся, правила фискалят, правила в карцере сидят,- все правила. Полное торжество исконного начала "magister dixit"[1], причем роль учителя может выполнить решительно всякий, у кого есть хоть малый запас соли. Попал я недавно в комнатку к одному гимназисту и над дверью прочел углем написанное: "Ты знаешь, каков ты сам, а что о тебе думают другие, наплевать". Последнее слово заканчивалось десятком энергичнейших восклицательных знаков, и все изречение в общем представляло правило, которое гимназист выкопал откуда-то для себя. Посмотрел на него: ходит гоголем, плюет через зубы и говорит грубости. Точно ли нужно так-таки плевать на людское мнение, ему, конечно, неизвестно, но magister dixit - и баста. Да хорошо еще, что правило попалось такое жизнерадостное, а будь похуже - и похуже исполнил бы этот юнейший воробей, посыпанный солью. Но dixit magister - не одним только гимназистам: и сами премудрые папаши их прислушиваются к его властному голосу и неуклонно требуемое творят. Бог знает, до чего доходит власть слов над мягким мозгом и к каким странностям и нелепостям она приводит. Странно сказать - но какое-нибудь остроумное изречение, с силой и чувством написанное стихотворение, художественно и талантливо вымышленный образ какого-нибудь героя или страдальца способен влиять и определять настроение не только отдельных личностей, но целого поколения. Иногда такой эффект способно создать даже одно, не особенно ядовитое слово. Я знал одного интеллигента, далеко не метафизика, который случайно наткнулся у Толстого на проклятый вопрос: к чему, т. е. к чему мы живем,- и с этого дня ошалел так основательно, что только холодная вода могла привести его к нормальному и допускаемому в обществе виду. Знал я и другого интеллигента, комика, который долго был человеком трезвенного жития, а потом чуть не спился, и только потому, что случайно услыхал понравившуюся ему песенку:
Рассудок твердит укоризну, Но поздно - меня не спасти: Над сердцем справляю я тризну, А там.
... У Лескова после разрыва с революционным движением Кишенский
зарабатывает на жизнь совсем другим ремеслом: идет "в полицейскую службу",
содержит кассу ссуд и "строчит в трех разных газетах трех противоположных
направлений".
По всем этим причинам роман "На ножах" как бы выпадал из творческой
биографии его автора, что, конечно, препятствовало осмыслению лесковского
литературного наследия в целом. По сути дела, положение оставалось таким же,
как в довоенные годы, когда Андреи Лесков, опасаясь, что инерционный подход
к полемическим романам перечеркнет память и литературное значение отца,
озабоченно писал Горькому: "...старые оценки "Некуда" и "На ножах" не дают
критикам 1930-х годов видеть Лескова последних двадцати лет его работы!"
{Цит. по: Горелов А. Книга сына об отце // Лесков А. Жизнь Николая Лескова.
- М., 1984. - Т. 1. - С. 27.}.
Плотная завеса над романом была приподнята лишь в конце пятидесятых.
Это было заслугой Б. М. Другова - автора талантливого, но в силу
исторических условий ограниченного очерка о творчестве Лескова. Полностью
еще не доверяя возможности нетенденциозной оценки романа, Другов однозначно
связал его замысел с сотрудничеством писателя в "Русском вестнике". Опуская
подробности взаимоотношений М. Н. Каткова и Лескова (общеизвестно, что они
были вынужденные, из-за "нуждательства и безработицы") {После статей
Д.Писарева по поводу романа "Некуда", "Сердитое бессилие" и "Прогулка по
садам российской словесности" (Русское слово, 1864. э 6; 1865. э 2) Лесков
был "отлучен" от демократической прессы.}, Другов писал:
"Роман "На ножах" (1870-1871) был в полном смысле слова произведением,
выполненным по рецептам Каткова" {Другов Б. М. Н. С. Лесков: Очерк
творчества. - М., 1957. - С. 46.}. В свете уничтожающих ленинских оценок
Каткова и его изданий {См.: Ленин В. И. Еще один поход на демократию //
Полн. собр. соч. - Т. 22. - С. 87.} это означало, что роман был отнесен
Друговым к реакционно-охранительной беллетристике...
