И какой у него слух: он услыхал твое дыхание, Фара!
Фара. Я всегда громко дышу. Не знаю, что видел ты, Галиал, но я и теперь видел только раба. Он грязен и противен. Его тело нравится моему глазу, он был князем и повелителем, но какая сила может быть у слепца? Прикажи его добить, как слепого коня.
Галиал. Нет! Нет! Ты не знаешь, и никто не знает. Я один. Ах, как это трудно, друг Фара: знать одному то, чего никто не знает!
Фара. Это правда. Я всегда говорил, что ты, Галиал, наш истинный царь и повелитель. У царя Рефаима уже не осталось ни одного зуба, он стар, а этот мальчик, этот Ахимелек...
Галиал. Тише, друг, тише!
Фара. Мальчик пригож и смел, но ты управляешь им, как я своим конем. Что он знает? А ты знаешь все, как Дагон. Ты один сумел ослепить дикого Самсона и наложить на него оковы.
Галиал. Да, это я! Они даже думать не смели.
Фара. А теперь ты хочешь расковать его, - значит, так надо. Разве я спорю? Ты все знаешь.
Галиал (страстно шепчет) . Я возьму его силу, Фара! Что этот меч, который скользит по железу и ломается в руках: ты держал ли в руке вихрь, который вырывает деревья и разрушает города? В моей власти будет ураган. Одним его дыханием я подниму волны и опрокину финикийские корабли. Одним его дыханием я смету врагов филистимского народа и моих.
Фара. Ого! Ты так веришь в него?
Галиал. У меня много врагов. Нашу семью ненавидят эти глупцы. Но что мои враги! Я сокрушу всех. Что мечи, что сила человеческая против божьей силы? Ах, Фара! Ты держал ли молнии в своих руках? Он глуп, он нищий, он грязный пес, который сам не знает силы своих зубов, - в моих руках он станет молотом, а вся земля наковальней. Какой престол скую я для филистимского царя!
Фара. Ты будешь царем египетским. Я пойду за тобою.
Галиал. Нет, нет! Дагон меня накажет, если я этого захочу. Я только для народа, только для народа, Фара. Но сейчас я один, я один!
Фара. А я?
Галиал. О, сколько лжи на моем честном пути! Мне приходится терпеть брата, этого развратного глупца Адорама, потому что его любит Ахимелек. Мне надо льстить и кланяться мальчишке и старикам, выжившим из ума, щекотать сердце у влюбленных женщин. Я один даже в семье!
Фара. А мне нравится вся твоя семья. (Со вздохом.) Богиня Иштар не пожелала, чтобы ко мне склонилось гордое сердце сестры твоей Далилы, и я очень несчастен, Галиал. Мне бы хотелось умереть, но это все равно, я вас очень люблю. Не думай о глупцах, не надо, тогда сам глупеешь. Или скажи мне, и я мечом отсеку ложь у самого корня. Ты не пойдешь к твоей Гефторе? - она будет огорчена.
Галиал. Нет.
Фара. И у тебя есть женщина, которая любит тебя, а я один.
... Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и
малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку
под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому,
чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то
и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если
бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление
другое, например: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы
начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.
День был жаркий. В трех верстах от станции*** стало накрапывать, и
через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на
станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю.
"Эй, Дуня! - закричал смотритель, - поставь самовар да сходи за сливками".
При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати и побежала в
сени. Красота ее меня поразила. "Это твоя дочка?" - спросил я смотрителя.
"Дочка-с, - отвечал он с видом довольного самолюбия, - да такая разумная,
такая проворная, вся в покойницу мать". Тут он принялся переписывать мою
подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но
опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: в первой почтенный
старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно
принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими чертами
изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом,
окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее, промотавшийся
юноша, в рубище и в треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними
трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец
представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и
шлафорке выбегает к нему навстречу: блудный сын стоит на коленах; в
перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о
причине таковой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие
стихи. Все это доныне сохранилось в моей памяти, также как и горшки с
бальзамином, и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то
время окружавшие...
