- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
о хаос, в котором мелькали хозары и печенеги, обремененные добычей, но ничего своим детям не оставившие; после убиения наступал московский период, который уже потому был ей известен, что он..
Люди естественные, разумные, существующие и все-таки -- жители миров других измерений. Индейцы Гватемалы, словно творения вымысла, нарисованные, выши..
Если вы ее возьмете, над вами все станут смеяться, вас заплюют, вам не дадут покоя уличные мальчишки... Анатэма(удивленно). Но я слыхал, госпожа Лейзер... Сура (с тоскою). Вы ничего не слыхали. Клянусь, вы ничего не слыхали! Анатэма. Но вы же сами... Сура (умоляя). Разве я что-нибудь сказала? Боже мой, но ведь женщины так болтливы, господин; и они так любят своих детей, что всегда считают их красавцами. Роза - красавица! (Смеется.) Вы подумайте, Пурикес, Роза - красавица! (Смеется.)
Со стороны города подходит Роза. Волосы ее спутаны, взлохмачены и почти закрывают черные, сверкающие глаза; лицо ее замазано чем-то черным; одета она безобразно. Идет она поступью стройной и молодой, но, увидя незнакомого господина, начинает горбиться, как старуха.
Вот, вот, Роза, смотрите, господин. Боже мой, как она безобразна: Давид плачет всякий раз, как видит ее. Роза(оскорбляясь безотчетно и выпрямляя стан). Все же есть женщины хуже меня. Сура (убедительно). Что ты, Роза, нет в мире девушки безобразнее тебя! (Шепчет с мольбою.) Прячь красоту, Роза! Пришел грабитель, Роза,- прячь красоту. Ночью я сама вымою твое лицо, я сама расчешу твои косы, и ты будешь прекрасна, как ангел божий, и мы все станем на колени и будем молиться на тебя. Пришел грабитель, Роза! (Громко.) В тебя опять бросали камнями? Роза(хрипло). Да, бросали. Сура. И собаки накидывались на тебя? Роза. Да, накидывались. Сура. Вот видите, господин. Даже собаки! Анатэма(любезно). Да, по-видимому, я ошибся. К сожалению, ваша дочь действительно некрасива, и на нее тяжело смотреть. Сура. Конечно, есть девушки и хуже ее, но... Ступай, Розочка, туда, возьми работу: что остается делать бедной некрасивой девушке, как не работать. Иди, бедная Розочка, иди.
Роза берет тряпье для чинки и скрывается за лавкою. Молчание.
Анатэма. Вы давно имеете лавочку, госпожа Лейзер? Сура (успокоенная). Уже тридцать лет, с тех пор как заболел Давид. С ним случилось несчастье: когда он был солдатом, его потоптали лошади и испортили ему грудь. Анатэма. Разве Давид был солдатом? Бескрайний(вмешиваясь). У Лейзера был старший брат, и был он мерзавец. И звали его Моисей. Сура (вздыхая). И звали его Моисей. Бескрайний. И когда наступила пора отбывать воинскую повинность, Моисей убежал на итальянском пароходе. И на его место взяли Давида. Сура (вздыхая). Взяли Давида. Анатэма.
... Se ocuparian de el, como siempre. Y cual si temiera ser llamado, perdiendo en un instante el bienestar de la soledad, abandono el patio, saliendo a la calle.
Las dos de la tarde. Casi hacia calor, aunque era el mes de marzo. Rafael, habituado al
viento frio de Madrid y a las lluvias de invierno, aspiraba con placer la tibia brisa que esparcia el perfume de los huertos por las estrechas callejuelas de la ciudad vieja.
Anos antes habia estado en Italia con motivo de una peregrinacion catolica: su madre lo habia confiado a la tutela de un canonigo de Valencia, que no quiso volver a Espana sin visitar a don Carlos, y Rafael recordaba las callejuelas de Venecia al pasar por las calles de la vieja Alcira, profundas como pozos, sombrias, estrechas, oprimidas por las altas casas, con toda la economia de una ciudad que, edificada sobre una isla, sube sus viviendas conforme aumenta el vecindario y solo deja a la circulacion el terreno preciso.
Las calles estaban solitarias. Se habian ido a los campos los que horas antes las llenaban en ruidosa manifestacion. Los desocupados se encerraban en los cafes, frente a los cuales pasaba apresuradamente el diputado, recibiendo al traves de las ventanas el vaho ardiente en que zumbaban choques de fichas y bolas de marfil y las animadas discusiones de los parroquianos.
Llego Rafael al puente del Arrabal, una de las dos salidas de la vieja ciudad, edificada sobre la isla. El Jucar peinaba sus aguas fangosas y rojizas en los machones del puente. Unas cuantas canoas balanceabanse amarradas a las casas de la orilla. Rafael reconocio entre ellas la barca que en otro tiempo le servia para sus solitarias excursiones por el rio, y que, olvidada por su dueno, iba soltando la blanca capa de pintura.
Despues se fijo en el puente: en su puerta ojival, resto de las antiguas fortificaciones; en los pretiles de piedra amarillenta y roida, como si por las noches vinieran a devorarla todas las ratas del rio, y en los dos casilicios que guardaban unas imagenes mutiladas y cubiertas de polvo.
Eran el patron de Alcira y sus santas hermanas: el adorado San Bernardo, el principe Hamete, hijo del rey moro de Carlet, atraido al cristianismo por la mistica poesia del culto, ostentando en su frente destrozada el clavo del martirio...
