Женщина в белом подтверждает эти сведения с улыбкой человека, которому известно все. Можно подумать, она знает мельчайшие подробности моей жизни. Я несколько раздраженно говорю ей об этом...
Прошло несколько мучительных минут. Отец тяжело вздохнул на всю комнату. Егорка выглянул сердито и сказал: - В лавочку, что ли, надо?..
Проходя мимо трупов, он пристально разглядывалкаждый и наконец остановился над одним, лежавшим в некотором отдалении отостальных, у молодой рощицы. Офицер внимательно..
Егор Иванович Тропинин, содержатель трактира в монастырском посаде. Старик лет под шестьдесят; держится важно, говорит внушительно и строго. Его дети: Антон (Тюха). Лет 35-38, грузный, одутловатый, с одышкой. Лицо бескровное, мрачное, сонное, с редкой растительностью. Говорит медленно и трудно; никогда не смеется. Олимпиада. 28 лет. Довольно красивая, белая; есть что-то монастырское в одежде. Савва. 24 лет. Большой, широкоплечий, немного мужиковатый. Ходит слегка сгорбившись, плечом вперед, носки внутрь. Жесты рук округленные, красивые, ладонью вверх - точно держит что-то. Черты лица крупные, рубленые; вместо бороды и усов - мягкий светлый пушок. Когда волнуется или сердится, становится весь серый, как пыль; движения делаются легкие, быстрые, сутулость исчезает, - точно распахивается весь. Одет в блузу и сапоги, как рабочий. Пелагея, жена Тюхи, веснушчатая, бесцветная женщина лет 30. Одета по-мещански, грязно, неряшливо. Сперанский, Григорий Петрович, бывший семинарист. Высокого роста, очень худой, лицо продолговатое, бледное, с пучком черных волос на подбородке. Длинные гладкие волосы, двумя прядями свисающие вдоль лица. Одет или в длинное черное пальто, или в такой же сюртук. Кондратий. Послушник, 42 лет, невзрачный, узкогрудый человек с подпухшими живыми глазками. Молодой послушник Вася. Крепкий, сильный юноша лет 20. Круглое, веселое, улыбающееся лицо, волнистые светлые волосы. Царь Ирод. Лет 50. Странник. Лицо сухое, изможденное, черное от загара и придорожной пыли; косматые седые волосы, такая же борода, что придает ему дикий вид. Одна только рука, левая; другая по плечо отрезана. Росту высокого, как и Савва. Толстый монах. Седой монах. Человек в чуйке. Монахи, богомольцы, странники, калеки и убогие, слепцы, уроды.
Действие происходит в начале XX столетия, в богатом монастыре, известном чудотворною иконою Спасителя. Между первым и последним актами проходит около двух недель.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Внутренность мещанского жилища в монастырском посаде. Две комнаты, третья в перспективе. Все кривое, старое, загаженное. Первая комната - нечто вроде столовой, большая, грязная, с низким потолком, с дешевыми запятнанными обоями, кое-где отставшими от стен.
"Малон умирает" явно идет дальше. Бредущий становится здесь обреченным, а в запасе у пространства, где он приговорен бродить, нет ни города с сотнями улиц, ни открытого горизонта с кромкой леса или моря, которые нам еще даровал "Моллой". Есть лишь комната, кровать, есть палка, с помощью которой умирающий придвигает и отталкивает предметы, расширяя круг своей обездвиженности, а главное - есть карандаш, который этот круг еще больше расширяет, превращая отмеренное пространство неподвижности в бесконечное пространство слов и историй. Малон, как и Моллой, - это имя и образ. Но это еще и череда рассказов, только эти рассказы уже не держатся сами собой. Рассказанные вовсе не для того, чтобы читатель в них поверил, они тут же разоблачают всю свою искусственность надуманных историй: "Теперь-то я знаю, чем займусь... На сей раз это игра, и я буду играть... Думаю, я сумею рассказать четыре истории, каждая на свою тему". Для чего эти ненужные истории? Чтобы хоть чем-нибудь обставить пустоту, куда Малон, как он чувствует, вот-вот сорвется; из страха перед пустым временем, которое грозит перейти для него в бесконечное время смерти; чтобы помешать этому пустому времени высказаться, а единственная возможность принудить его к молчанию - это заставить его рассказывать, рассказывать что угодно, к примеру какую-то историю. Поэтому книга теперь - разновидность открытого надувательства; отсюда скрипучие компромиссы, которые нарушают ее ход, это нагромождение уловок, среди которых теряется опыт, поскольку истории остаются всего лишь историями, и их блеск, их саркастическая сноровка, все, что придает им форму и занимательность, как раз и отделяет их от умирающего Малона, отделяет от времени его смерти, привязывая к обычному времени повествования, которому мы не верим и до которого нам тут и дела нет, поскольку мы ждем события куда более важного...
