И время от времени одинокий голос, молящий и бессильный, похожий на голос женщины, бросал отрывисто и хрипло: - Оставьте собаку! Оставьте собаку! И опять тишина, поскрипывание немазаных колес, глухие шаги и тусклый свет фонарика, озаряющий две жилистые, равномерно вытягивающиеся собачьи ноги. Что это? Последний сон, последний дикий кошмар засыпающего города? Но нет. Вот он остановился и снял зачем-то широкополую мягкую шляпу; и сама остановилась собака, остановилась и молча легла, и вдруг сразу часто и быстро задышала. Остановился и я. И, отвечая на все то, что я говорил ему давно, отвечая еще на что-то, чего я ему не говорил, он произнес коротко и глухо: - Все мы должны работать. И только, и больше ничего. Но было что-то в голосе этого старого раба, от чего вдруг захотелось безумствовать, кричать, побежать к тому несчастному, умирающему зверю, разбудить его дикими словами: - Послушай, старик! Выходи сюда. Я буду рядом с тобою. Мы будем проклинать вместе. Кричи, громче кричи! Пусть услышит тебя город, и земля, и небо! Громче кричи, старик. Тебе недолго осталось жить, кричи об опасности, кричи об ужасе этой жизни, кричи о смерти! И проклинай, проклинай, и к твоему проклятию зверя я присоединю мое последнее проклятие человека. Город! Город! И он стоял и молчал, этот старый раб, и часто и быстро дышала измученная собака. И я снял шляпу, и я поклонился ему низко, как герцогу, как королю. И я снял шляпу, и я поклонился низко его собаке,- как королеве поклонился я ей. Город! Город! ...К тебе иду я, моя возлюбленная! Встреть меня ласково. Я так устал! Я так устал!
... If disease does not kill them they wait until your expectations are thoroughly aroused and then walk under the wheels of a wagon—to go squashed and dead back to their maker. Vermin infest their youth, and fortunes must be spent for curative powders. In later life I have seen how a literature has been built up on the subject of fortunes to be made out of the raising of chickens. It is intended to be read by the gods who have just eaten of the tree of the knowledge of good and evil. It is a hopeful literature and declares that much may be done by simple ambitious people who own a few hens. Do not be led astray by it. It was not written for you. Go hunt for gold on the frozen hills of Alaska, put your faith in the honesty of a politician, believe if you will that the world is daily growing better and that good will triumph over evil, but do not read and believe the literature that is written concerning the hen. It was not written for you.
I, however, digress. My tale does not primarily concern itself with the hen. If correctly told it will center on the egg. For ten years my father and mother struggled to make our chicken farm pay and then they gave up that struggle and began another. They moved into the town of Bidwell, Ohio and embarked in the restaurant business. After ten years of worry with incubators that did not hatch, and with tiny—and in their own way lovely—balls of fluff that passed on into semi-naked pullerhood and from that into dead henhood, we threw all aside and packing our belongings on a wagon drove down Griggs's Road toward Bidwell, a tiny caravan of hope looking for a new place from which to start on our upward journey through life.
We must have been a sad looking lot, not, I fancy, unlike refugees fleeing from a battlefield. Mother and I walked in the road. The wagon that contained our goods had been borrowed for the day from Mr. Albert Griggs, a neighbor. Out of its sides stuck the legs of cheap chairs and at the back of the pile of beds, tables, and boxes filled with kitchen utensils was a crate of live chickens, and on top of that the baby carriage in which I had been wheeled about in my infancy...
