Но сейчас Вы не можете ничего понять. Темнота не позволяет установить, хорош ли этот лес ("Э-эх!") или плох ("Э-эх!"). Но я-то знаю, что лес, где мы находимся, плох и что лес, куда мы сейчас войдем, хорош...
Г. Ге, со временисвоего "Пушкина в Михайловском" не показывавший публике своих картин, теперьпишет новую вещь...
Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Я хочу милых, подвижных людей, которые говорят так понятно; я хочу каменных домов, я хочу электричества, которое я сам зажигаю, сам гашу! Ты помнишь, как ночью под окнами поют гудящие трамваи,- как по асфальту щелкают копыта,- как пахнет мокрой пылью,- как тесно движется горячая толпа,- как над громадою домов горят на черном небе огненные слова, золотые, зеленые, красные... - "Шоколад и какао"... Ты про эти слова говоришь? - Да, "шоколад и какао". А что говорит мне солнце? Вечность. А что говорят луна и звезды? Вечность и тайна. Я не хочу вечности и тайны. Я хочу шоколада и какао. Я хочу, чтобы и на небе было написано то, что я понимаю, что сладко и не пугает меня. - Хорошо,- говорит она и улыбается нежно.- Иди. Но там тебе будет плохо, и я пойду с тобою. Возлюбленная моя! Ограждающая от зла и смерти! Творящая добро и жизнь! Возлюбленная моя! Люди видят тебя как женщину, а ты - великая и светлая тайна, священный престол, у которого надо молиться. Если бы я умирал, ты сказала бы: твоя могила темна и сыра, боюсь, что там будет плохо тебе,- пошла бы за мною. Если б умирала ты, и я бы сказал: не умирай, ты не знаешь, как мне будет плохо без тебя,- ты преодолела бы смерть и жить осталась бы ты. Если бы я сказал... Кто ты, светлая тайна? Я суечусь, я в радостной, хлопотливой тревоге. Это уже не лес и не пустынное море, это вагон, наполненный людьми. Все мы сидим, и нас всех вместе везут в город; у всех вещи: чемоданы, картонки и саки, и у меня чемодан, картонка, сак. Все суетятся, хватают вещи, толкаются, зовут носильщика, и я тоже. И все мы, не я один, как в лесу, - и все мы дружно идем к выходу и садимся на извозчиков. Номер моего извозчика: 14 800. Ее я все время немного забываю, но в карете, где нас почему-то лишь двое, я благодарно смотрю в ее усталое лицо и целую руку: - Правда: как весело, как шумно? Как много народу! Смотри: идут солдаты. - У тебя усталые глаза. - Это ничего. Так ты будешь ждать меня? - Да,- когда ты придешь. Упрямая, она хочет поселиться в отеле, который в самом конце города, почти там, где начинается большой городской лес. И со мной в город идти не хочет, говорит, что там, на улицах и в ресторанах, она мне не нужна. Это правда, я все время немного забываю ее, и как будто она несколько отдалилась от меня. Как будто это множество людей, мужчин и женщин, частицу которых составляем мы, разъединяет нас, ее делает похожей на всех женщин в розовых шляпках, меня - на всех мужчин в черных шляпах. И минутами даже странно: почему я говорю ей "ты"? Почему она говорит мне "ты"? Но приятно. В отеле нас и еще каких-то двух дам и господина поднимают на лифте - всех вместе. В лесу, или на берегу моря, людей всегда видишь издали, а здесь мы, незнакомые, так близки, что лица кажутся огромными, особенно носы.
... - А впрочем, благодарю создателя, что не попал на место, - заговорил Поярков после короткого молчания, - а то не сподобил бы господь столько святыни видеть и недостойными устами своими к ней прикасаться, не привел бы узнать матушку Русь православную, как живется, как думается народу. Был я, ваше высокородие, в Киеве и у Почаевской Богородицы, в Воронеже и в Соловках, у Кирилла Белозерского, у Симеона Верхотурского, вкруг Москвы везде, - всю почти Россию пешком выходил. А ведь нашему брату, убогому страннику, в дворянские да в чиновничьи дома ходу мало: у мужичков больше привитаем, от их трапезы кормимся. От них-то и узнал я русский народ... Познавать его ведь можно только лежа на полатях, а не сидя за книгами да за бумагами, да разъезжая по казенной надобности. Сначала подумал я, что если это не закоренелый мошенник, так, по крайней мере, плут и уж наверное пьяница. Недаром говорится: вор слезлив, плут богомолен. Но, вслушиваясь в звуки речей, всматриваясь в лицо Пояркова, больше и больше удивлялся... Ни сизого носа, ни багровых пятен на щеках, ни мутности в глазах, ни отека в лице, ни одного из признаков знакомства с чарочкой не было. Напротив, в глазах выражалось много ума и благодушия, в лице - много твердости характера. - Послушайте, господин Поярков, - сказал я, - скажу вам прямо: вы меня удивляете... По вашему лицу, по вашим речам не видно, чтоб вы были... - Шельмованный негодяй? - перебил Поярков. - Не ропщу на суд человеческий: творился он волею божией. Поделом я наказан. - Но... - Как ни будь крив суд человеческий, - перебил меня Поярков, - все-таки он творится по божьему веленью. - Бывает однако, что невинные страдают! - Бывает, что судье мзда глаза дерет, бывает, что судья неопытен и дела не разумеет, вершит не по закону, не по совести... Так... Но поверьте, что за каждым невинно осужденным были другие грехи, до людей не дошедшие, а к богу вопиявшие. За эти-то тайные грехи и осуждается человек под предлогом таких, каким он не причастен...
