внимание на то, что влекло его к себе с особенной силой, как человека и поэта народного по преимуществу, начиная от природы, которую он подверг такому осязательному анализу, ..
Какой-то усталый, грязный железнодорожник указал нам на невзрачный кабачок, притаившийся в тени невысоких деревьев на той стороне пыльной площади...
Корпелов. Сам Сократ глаголет твоими устами. Выпито! Вижу, что выпито; но кем? Маланья. Да кому ж, окромя что сам...
Ушли. Стало тихо. Фонарики за деревьями остановились неподвижно. Ждали вскрика, голоса, какого-нибудь шума,- но было тихо там, как и здесь, и неподвижно желтели фонарики. - Ах, Боже мой! - дико прохрипел кто-то. Оглянулись: это в предсмертном томлении маялся Цыганок.- Вешают! Отвернулись, и снова стало тихо. Цыганок маялся, хватая руками воздух: - Как же это так! Господа, а? Мне-то одному, что ль? В компании-то оно веселее. Господа! Что же это? Схватил Вернера за руку сжимающими и распадающимися, точно играющими пальцами: - Барин, милый, хоть ты со мной, а? Сделай милость, не откажи! Вернер, страдая, ответил: - Не могу, милый. Я с ним. - Ах ты, Боже мой! Одному, значит. Как же это? Господи! Муся шагнула вперед и тихо сказала: - Пойдемте со мной. Цыганок отшатнулся и дико выворотил на нее белки: - С тобою? - Да. - Ишь ты. Маленькая какая! А не боишься? А то уж я один лучше. Чего там! - Нет, не боюсь. Цыганок оскалился. - Ишь ты! А я ведь разбойник. Не брезгаешь? А то лучше не надо. Я сердиться на тебя не буду. Муся молчала, и в слабом озарении рассвета лицо ее казалось бледным и загадочным. Потом вдруг быстро подошла к Цыганку и, закинув руки ему за шею, крепко поцеловала его в губы. Он взял ее пальцами за плечи, отодвинул от себя, потряс - и, громко чмокая, поцеловал в губы, в нос, в глаза. - Идем! Вдруг ближайший солдат как-то покачнулся и разжал руки, выпустив ружье. Но не наклонился, чтобы поднять его, а постоял мгновение неподвижно, повернулся круто и, как слепой, зашагал в лес по цельному снегу. - Куда ты? - испуганно шепнул другой.- Стой! Но тот все так же молча и трудно лез по глубокому снегу; должно быть, наткнулся на что-нибудь, взмахнул руками и упал лицом вниз. Так и остался лежать. - Ружье подыми, кислая шерсть! А то я подыму! - грозно сказал Цыганок.- Службы не знаешь! Вновь хлопотливо забегали фонарики. Наступала очередь Вернера и Янсона. - Прощай, барин! - громко сказал Цыганок.- На том свете знакомы будем, увидишь когда, не отворачивайся. Да водицы когда испить принеси - жарко мне там будет. - Прощай. - Я не хочу,- сказал Янсон вяло. Но Вернер взял его за руку, и несколько шагов эстонец прошел сам; потом видно было - он остановился и упал на снег. Над ним нагнулись, подняли его и понесли, а он слабо барахтался в несущих его руках. Отчего он не кричал? Вероятно, забыл, что у него есть голос. И вновь неподвижно остановились желтеющие фонарики. - А я, значит, Мусечка, одна,- печально сказала Таня Ковальчук.- Вместе жили, и вот... - Танечка, милая... Но горячо вступился Цыганок. Держа Мусю за руку, словно боясь, что еще могут отнять, он заговорил быстро и деловито: - Ах, барышня! Тебе одной можно, ты чистая душа, ты куда хочешь, одна можешь. Поняла? А я нет. Яко разбойника.... понимаешь? Невозможно мне одному. Ты куда, скажут, лезешь, душегуб? Я ведь и коней воровал, ей-Богу! А с нею я, как... как со младенцем, понимаешь. Не поняла? - Поняла. Что же, идите. Дай я тебя еще поцелую, Мусечка. - Поцелуйтесь, поцелуйтесь,- поощрительно сказал женщинам Цыганок.- Дело ваше такое, нужно проститься хорошо. Двинулись Муся и Цыганок. Женщина шла осторожно, оскользаясь и, по привычке, поддерживая юбки; и крепко под руку, остерегая и нащупывая ногою дорогу, вел ее к смерти мужчина. Огни остановились. Тихо и пусто было вокруг Тани Ковальчук. Молчали солдаты, все серые в бесцветном и тихом свете начинающегося дня. - Одна я,- вдруг заговорила Таня и вздохнула.- Умер Сережа, умер и Вернер и Вася. Одна я. Солдатики, а солдатики, одна я. Одна... Над морем всходило солнце. Складывали в ящик трупы. Потом повезли. С вытянутыми шеями, с безумно вытаращенными глазами, с опухшим синим языком, который, как неведомый ужасный цветок, высовывался среди губ, орошенных кровавой пеной,- плыли трупы назад, по той же дороге, по которой сами, живые, пришли сюда. И так же был мягок и пахуч весенний снег, и так же свеж и крепок весенний воздух. И чернела в снегу потерянная Сергеем мокрая, стоптанная калоша. Так люди приветствовали восходящее солнце.
Как лилея глядится в нагорный ручей, Ты стояла над первою песней моей, И была ли при этом победа, и чья, 4 У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?..
Ты душою младенческой все поняла, Что мне высказать тайная сила дала, И хоть жизнь без тебя суждено мне влачить, 8 Но мы вместе с тобой, нас нельзя разлучить.
Та трава, что вдали на могиле твоей, Здесь на сердце, чем старе оно, тем свежей, И я знаю, взглянувши на звезды порой, 12 Что взирали на них мы как боги с тобой.
У любви есть слова, те слова не умрут. Нас с тобой ожидает особенный суд; Он сумеет вас сразу в толпе различить, 16 И мы вместе придем, нас нельзя разлучить.
Смерть
"Я жить хочу! - кричит он, дерзновенный, - Пускай обман! О, дайте мне обман!" И в мыслях нет, что это лед мгновенный, 4 А там под ним, бездонный океан.
Бежать? Куда? Где правда, где ошибка? Опора где, чтоб руки к ней простерть? Что ни расцвет живой, что ни улыбка, 8 Уже под ними торжествует смерть.
Слепцы напрасно ищут, где дорога, Доверясь чувств слепым поводырям', Но если жизнь базар крикливый бога, 12 То только смерть его бессмертный храм...
