... И то сказать, что люди были
вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские.
Да, может, иному, и повыше пасичника, сделали бы честь
посещением. Вот, например, знаете ли вы дьяка диканьской
церкви, Фому Григорьевича? Эх, голова! Что за истории умел он
отпускать! Две из них найдете в этой книжке. Он никогда не
носил пестрядевого халата, какой встретите вы на многих
деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он вас
всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного
картофельного киселя, за которое платил он в Полтаве чуть не по
шести рублей за аршин. От сапог его, у нас никто не скажет на
целом хуторе, чтобы слышен был запах дегтя; но всякому
известно, что он чистил их самым лучшим смальцем, какого,
думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу. Никто не
скажет также, чтобы он когдалибо утирал нос полою своего
балахона, как то делают иные люди его звания; но вынимал из
пазухи опрятно сложенный белый платок, вышитый по всем краям
красными нитками, и, исправивши что следует, складывал его
снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху. А
один из гостей... Ну, тот уже был такой панич, что хоть сейчас
нарядить в заседатели или подкомории. Бывало, поставит перед
собою палец и, глядя на конец его, пойдет рассказывать --
вычурно да хитро, как в печатных книжках! Иной раз слушаешь,
слушаешь, да и раздумье нападет. Ничего, хоть убей, не
понимаешь. Откуда он слов понабрался таких! Фома Григорьевич
раз ему насчет этого славную сплел присказку: он рассказал ему,
как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал
к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык
православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него --
лопатус, баба -- бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с
отцом в поле...
|
