С такими требованиями каждый развитой человек имеет право обратиться к любому порядочному воспитателю, и, вероятно, в этих требованиях не будет ничего преувеличенного. Если же нельзя брать..
аперечет десять, потом пять, три, два, и наконец остался во всей Советской России всего лишь один бессемейный и вдовый буржуй Степан Нилыч Рыбкин, житель Малой Загвоздки близ Гатч..
Салтыков, таким образом, не отрицает присутствия "автобиографических элементов" в своей "хронике", но ограничивает их роль и значени..
..> Я не верю финалу "Бездны". Это уродство, каких немало в человеческой жизни, а не бездна, как ее хочет понимать Андреев. Впрочем, я и в такое уродство не верю. Почему мне кажется, что Андреев не доверяет своему дарованию и измышляет сюжеты, точно подыскивает дерзко-курьезных? Положительно, он больше выдумывает, чем наблюдает (кроме природы, которую хорошо чувствует)" (Немирович-Данченко Вл. И. Избранные письма. Т. I. M., Искусство, 1979, с. 255). Впоследствии в пору разрыва с Андреевым М. Горький пересмотрел свою оценку и "Бездны". Интерес к "Бездне" в критике вновь оживился после публикации рассказа Андреева "В тумане". "Андреев,- отмечала газета "Асхабад", 1903, Љ 56, 26 февраля,- правда, подчеркивает зоологичность происхождения человека и порой, как, например, в "Бездне", довольно искусственно ситуирует обстоятельства, но это сторицей окупается тем психологическим эффектом, который получается в результате: чувство отвращения, омерзения ко всему гадкому, благодаря именно этой искусственности построения рассказов, у читателя достигает крайних пределов, граничась с ужасом". "...В той гадливости, с которой каждый отвернется от Немовецкого, заключается уже много протеста против одной из самых темных сил, которые таятся в человеке" ("Северо-западное слово", 1903, Љ 1553, 29 марта). "Андреев свою "Бездну" писал, несомненно, с ужасом перед этой бездной, с тоской перед ней, с надрывом. Такое чувство более "писательское", более достойное художника, более, так сказать, художественное,- и тем не менее в "Бездне" нет художественной правды, или, вернее, правда неполная, не выдержанная до конца, правда, смешанная с сочинительством" ("Русское слово", 1904, Љ 144, 25 мая). В большой статье "Социально-психологические типы в рассказах Леонида Андреева" Л. Войтоловский писал, что в "Бездне" - "грубый, бьющий в глаза трагизм сопоставляется с незримой трагедией души". Назвав физиологическим абсурдом с медицинской точки зрения конец рассказа, Л. Войтоловский подчеркнул, что смысл его дать коллизию "идеального" (мысли) с реальным" ("Правда", 1905, Љ 8, с. 138, 139). Еще одно суждение о рассказе: "То, что разыгралось в "Бездне", вероятно, невозможно в действительности, а если и возможно, то так исключительно, что в обыденном смысле слова не типично. Но сущность интеллигентской психологии, ее основная болезнь замечательно угадана художником. Задатки андреевской бездны существуют в большинстве раздвоенных интеллигентских душ, и с внутренней точки зрения безразлично, проявятся ли они реально или нет" (Колтоновская Е. А. Новая жизнь. Критические статьи. СПб., 1910, с. 92). "...и со мною снова та, кого люблю..." - неточная цитата из стихотворения Скитальца (С. Г. Петрова) "Ночи". См.: Скиталец. Рассказы и песни. Т. I, изд. 2-е. СПб., "Знание", 1903, с. 142. "Для тебя одного, мой любезный..." - Романс А. П. Денисьева "Чудный месяц" (1896). См. "Ночи безумные". Сб. русских песен и романсов. М., изд. И. Д. Сытина, 1912, с. 28- 29. Слова романса являются переделкой стихотворения Вас. И. Немировича-Данченко "Ты любила его всей душою" (1882).
...
Было время, когда наши критики и сами поэты хлопотали о какой-то так
называемой _легкой поэзии_. Один из даровитейших и знаменитейших
представителей литературы того времени - Батюшков, написал даже особую
статью "О влиянии легкой поэзии на язык" {3}. Вся эта статья не что иное,
как апология легкой поэзии. Что же такое эта "легкая поэзия"? В то время
понятия об искусстве были довольно темны и сбивчивы: с поэзиею смешивали
все, что писалось размеренными строчками с рифмами; чувствительная песенка и
светский комплимент даме, втиснутый в четверостишие, с названием: "К
Климене" или "К Темире", - все это вчиталось поэзиею, и по преимуществу
"легкою", хотя этому явно противоречила тяжесть дубоватой версификации. Так
и Батюшков не совсем отчетливо понимал то, что называл "легкою поэзиею" {4}.
Он говорил, что на Руси Ломоносов изобрел ее, и высоко ставил заслуги в
"легкой поэзии" Сумарокова, Богдановича, Державина, Дмитриева, Хемницера,
Карамзина, Капниста, Нелединского, Мерзлякова, Муравьева, Долгорукого,
Воейкова, В. Пушкина и других. Вообще можно заметить, что под словом "легкая
поэзия" он разумел мелкие роды лирической поэзии - песню, сонет, элегию,
эпиграмму, мадригал, триолет и т. п. Но ближайшее к истинному воззрение на
предмет видим мы в его указании на Симонида, Феокрита, Сафо, Катулла,
Тибулла и Овидия как представителей у древних того, что он называл "легкою
поэзиею". Очевидно, у Батюшкова была мысль, но до того неопределенная, что
он еще не отыскал слова для ее выражения. Ниже увидим, что его превосходным
переводам из антологии {5}, что он на деле гораздо лучше понимал и решал
вопрос, нежели в теории.
Слово "легкая поэзия" далеко не вполне выражает предполагаемое им
значение, хотя легкость и есть одно из главнейших и существеннейших качеств
той поэзии, которую разумели под именем "легкой". Мы думаем, что ей
приличнее название "античной", потому что она родилась и развилась у греков;
у новейших же поэтов она - только плод проникновения классическим духом: у
эллинской поэзии заимствует она и краски, и тени, и звуки, и образы, и
формы, даже иногда самое содержание...
