Он стал совсем другим человеком, чем до войны 1914 – 1918 годов, – тогда о нем говорили в округе, что он легко кидается в драку...
На чтовам все эти краски, если вы ни разу к ним не притронулись? Кажется, это выводит его из оцепенения. И ошеломляет...
Возможно, литейщик был прав и заново отлитый медный памятник простоит долго, хотя у меня лично нет твердой уверенности в этом, ибо все, что связано с Флобером, оказалось, увы, недолговечным...
Одиннадцатого декабря 1900 года доктор медицины Антон Игнатьевич Керженцев совершил убийство. Как вся совокупность данных, при которых совершилось преступление, так и некоторые предшествовавшие ему обстоятельства давали повод заподозрить Керженцева в ненормальности его умственных способностей. Положенный на испытание в Елисаветинскую психиатрическую больницу, Керженцев был подвергнут строгому и внимательному надзору нескольких опытных психиатров, среди которых находился профессор Држембицкий, недавно умерший. Вот письменные объяснения, которые даны были по поводу происшедшего самим доктором Керженцевым через месяц после начала испытания; вместе с другими материалами, добытыми следствием, они легли в основу судебной экспертизы.
ЛИСТ ПЕРВЫЙ
До сих пор, гг. эксперты, я скрывал истину, но теперь обстоятельства вынуждают меня открыть ее. И, узнав ее, вы поймете, что дело вовсе не так просто, как это может показаться профанам: или горячечная рубашка, или кандалы. Тут есть третье - не кандалы и не рубашка, а, пожалуй, более страшное, чем то и другое, вместе взятое. Убитый мною Алексей Константинович Савелов был моим товарищем по гимназии и университету, хотя по специальностям мы разошлись: я, как вам известно, врач, а он окончил курс по юридическому факультету. Нельзя сказать, чтобы я не любил покойного; он всегда был мне симпатичен, и более близких друзей, чем он, я никогда не имел. Но при всех симпатичных свойствах, он не принадлежал к тем людям, которые могут внушить мне уважение. Удивительная мягкость и податливость его натуры, странное непостоянство в области мысли и чувства, резкая крайность и необоснованность его постоянно менявшихся суждений заставляли меня смотреть на него, как на ребенка или женщину. Близкие ему люди, нередко страдавшие от его выходок и вместе с тем, по нелогичности человеческой натуры, очень его любившие, старались найти оправдание его недостаткам и своему чувству и называли его "художником". И действительно, выходило так, будто это ничтожное слово совсем оправдывает его и то, что для всякого нормального человека было бы дурным, делает безразличным и даже хорошим. Такова была сила придуманного слова, что даже я одно время поддался общему настроению и охотно извинял Алексею его мелкие недостатки. Мелкие - потому, что к большим, как ко всему крупному, он был неспособен. Об этом достаточно свидетельствуют и его литературные произведения, в которых все мелко и ничтожно, что бы ни говорила близорукая критика, падкая на открытие новых талантов. Красивы и ничтожны были его произведения, красив и ничтожен был он сам.
...
Мальчик медлил, стараясь хорошенько разглядеть всю картину. Он похолодел,
дрожал, у него подкашивались ноги; он чувствовал, как кровь отхлынула от его
лица. По тем не менее он стиснул зубы и решительно шагнул к дому. Он не
думал о том, что делает, - это была лишь смелость отчаяния. Он приблизил к
окну лицо и заглянул в комнату. В ту же минуту зловещий пронзительный вопль
прорезал тишину ночи - крик совы. Человек вскочил на ноги, стол опрокинулся,
свеча погасла. Мальчик бросился бежать.
Накануне
- А, Колстон, добрый день. Как кстати! Вы не раз говорили, что я лишь
из вежливости хвалю ваши сочинения, и вот вы меня застаете погруженным,
ушедшим с головой в последний ваш рассказ в "Вестнике". Только ваше
неожиданное прикосновение к моему плечу и могло вернуть меня к
действительности.
- Это доказательство убедительнее, чем вы думаете, - ответил тот, к
кому обращались. - Вам так не терпится прочесть мой рассказ, что вы готовы
отказаться от эгоистических соображений и пожертвовать истинным
удовольствием, которое он мог бы вам доставить.
- Не понимаю, что вы хотите сказать, - возразил его собеседник,
складывая газету и пряча ее в карман. - Странный народ вы, писатели. Скажите
мне толком, в чем моя вина или упущение? Разве удовольствие, которое мне
доставляет или мог бы доставить ваш рассказ, зависит от меня?
- В значительной мере - да. Позвольте вас спросить, могли бы вы со
вкусом позавтракать в этом трамвае? Предположим, фонограф настолько
усовершенствован, что может воспроизвести целую оперу - солистов, хор,
оркестр и все прочее; но много ли удовольствия вы бы получили, заведя его у
себя в конторе, в рабочие часы? Радуют ли вас звуки серенады Шуберта, когда
итальянец-скрипач ни свет ни заря пиликает под вашими окнами?..
