Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Ну, скажите на милость: где вы могли видеть, чтобы человек хорошего тона, скажу - человек порядочный, так невежливо обращался с дамой?..
С недавних пор у Тристана появилось чувство, что он перерос воровской мир и должен искать путь наверх, в мир рекламы, телевидения и самолетов. Теперь духи уве..
В половине седьмого я был уверен, что она придет., и мне было отчаянно весело. Пальто мое было застегнуто на один верхний крючок и раздувалось от холодного ветра, но холода я не чувствовал; голова моя была гордо откинута назад, и студенческая фуражка сидела совсем на затылке; глаза мои по отношению к встречавшимся мужчинам выражали покровительство и удаль, по отношению к женщинам - вызов и ласку: хотя уже четыре дня я любил одну только ее, но я был так молод, и сердце мое было так богато, что остаться совершенно равнодушным к другим женщинам я не мог. И шаги мои были быстрые, смелые, порхающие. В без четверти семь пальто мое было застегнуто на две пуговицы, и я смотрел только на женщин, но без вызова и ласки, а скорее с отвращением. Мне нужна была только одна женщина - остальные могли провалиться к черту: они только мешали и своим мнимым сходством с ней придавали моим движениям неуверенность и резкое непостоянство. И без пяти минут семь мне стало жарко. В без двух минут семь мне сделалось холодно. Ровно в семь я убедился, что она не придет. В половине девятого я представлял собой самое жалкое существо в мире. Пальто было застегнуто на все пуговицы, воротник поднят, и фуражка нахлобучена на посиневший нос; волоса на висках, усы и ресницы белели от инея, и зубы слегка постукивали друг о друга. По шаркающей походке и согнутой спине меня можно было принять за довольно еще бодрого старика, возвращающегося из гостей в богадельню. И все это сделала - она! О черт... нет, не надо: может быть, и не пустили, или она больна, или умерла. Умерла!- а я ругаюсь.
II
- Там сегодня и Евгения Николаевна,- сказал мне товарищ, студент, без всякой задней мысли: он не мог знать, что я ждал Евгению Николаевну на морозе от семи до половины девятого. - Вот как!..- глубокомысленно ответил я, а в душе выскочило: "О черт..." Там - это на вечере у Полозовых. Полозовы - это люди, у которых я никогда не бывал. Но сегодня я там буду. - Сеньоры!- весело крикнул я.- Сегодня Рождество; сегодня все веселятся - будем веселиться и мы. - Но как?- грустно отозвался один. - Но где?- поддержал другой. - Нарядимся и будем ездить по всем вечерам,-решил я. И им, этим бесчувственным людям, действительно стало весело. Они кричали, прыгали и пели. Они благодарили меня и считали количество наличных денег. А через полчаса мы собирали по городу всех одиноких, всех скучающих студентов, и, когда нас набралось десять весело прыгающих чертей, мы поехали в парикмахерскую,- она же костюмерная,- и наполнили ее холодом, молодостью и смехом.
... . . And I fell down, far down, within The pit's mouth . . . and my brain went blind. . . .
I woke--a cold sun rose behind Black evil hills--my love knelt near Beside a stream, her golden hair Streaming across the grass--below The Solway eddied to and fro, White with fierce whirlpools . . . my love turned. . . . Thank God, some hours of joy are burned Into the mind, and will remain, Fierce-blazing still, in spite of pain!
They came behind us as we kissed, Stealthily from the dripping mist, Her brothers and their evil band. They bound me fast and made me stand. They forced her down upon her knees. She did not strive or cry or call, But knelt there dumb before them all-- I could not turn away my eyes-- There was no fear upon her face, Although they slew her in that place. The daggers rent and tore her breast Like dogs that snarl above a kill, Her proud face gazed above them still, Seeking rest--Oh, seeking rest! The blood swept like a crimson dress Over her bosom's nakedness, A curtain for her weary eyes, A muffling-cloth to stop her sighs . . .
And she was gone--and a red thing lay Silent on the trampled clay...
