- в полную противоположность максиме, этой фразе, отполированной в услужении у бомонда до лапидарности, тогда как афоризм столь же нелюдим, как и булыжник (Жорж Перро) (но камень таинственн..
А отчего произошла пагубная ошибка моя? Решительно от того, что я, больной человек, страдающий печенью, двое суток ска..
- "А волы?" - "Всех распродал! Отец отпустил со мною тридцать пар-остался налицо вот этот батог".- "Хорошо же ты отцу припрочиваешь на старость!..
- Тоже пр-рохвост,- утвердительно ответил Данков, и на лице его выразилась страшное подобие улыбки.- Все пррохвосты. А она дурра. Оставили умирать, как собаку. Ступай вон! Слышишь? Алексей Степанович неловко улыбнулся и посмотрел на женщину. Она не сводила с него глаз, словно боялась на миг потерять его. - Как вас зовут? - спросил машинист, ласково глядя на "дурру". - Оля. А вас? - Алексей Степанович. Нужно вас перевезти. Разве тут можно? - Вчера как трабабахнет льдина... - бурчал старик. - Шальная. - Нет уже, ни к чему,- ответила девушка.- Им тронуться нельзя, скоро помрут. - Корень моего бедствия в том, что хвост я опустил. Живи так, чтобы хвост кольцом. Понял? А она дурра. Я ее бил. Она врет, что я помрру. Алексей Степанович несколько привык к рыкающему голосу, и теперь, когда лица старика не было видно, он казался только жалким и вовсе не страшным. - И долго вы тут так? - спросил он Олю. - Четыре дня. Со вторника. Уж очень они плохи. Вот перед вами совсем я испугалась.- Оля наклонилась к старику: - Иван Данилыч, спите? Старик молчал. Оля улыбнулась и прошептала: - Заснул. Он все время засыпает. Вы не верьте, что он меня бил. Это он перед чужими хвастает. На минуту Оля умолкла и продолжала, видимо радуясь звуку своего голоса и возможности поговорить: - Разве так когда ударят. Пьяные. С горя. А то они ничего, у них медаль есть. - Какая медаль? - За службу. Они служили раньше. А теперь тоскуют. Все плачут, умирать не хочется. А то разные страшные слова говорят. О черте. - И ничего вы тут... одна-то? - с участием спрашивал Алексей Степанович. - Днем ничего, а ночью стра-а-шно,- протянула девушка.- Особливо вчерась. Дождь, к нам протекло, и свечу затушило. А они кричат: умир-раю. Потом песни пели и ругались. Не так, не по-нашему, а благородно ругались, как господа. Внезапно домик затрясся от грохота и лязга взошедшего на мост поезда, и за гулом его Алексей Степанович не слыхал, что говорит Оля. Постепенно лязганье стихло, и далекий свисток пронесся над водой. - Ольга! - заговорил Данков, не открывая глаз. - Ты не уходи! А он ушел? Пр-рохвост. Оля шепнула Алексею Степановичу и ответила, что ушел. - Р-руку... - Данков с трудом выговаривал слова.- Руку положи. Дур-ра, не туда. На губы. Оля положила руку и тотчас же отдернула ее. - Ну, что это вы, Иван Данилович! Опять за глупости. - Не пр-ривыкла. А я, когда молодой был, всегда у барышень р-ручки целовал. Душистые. Молодец я был. Дур-рак был. Оля молчала, наклонившись над опухшей, безобразной головой. Алексей Степанович видел, как она поднесла к глазам конец платка, и тихонько на носках вышел на балкончик.
..... Он даже приобрел роскошный английский кипсэк - и (о позор!) любовался "украшавшими" его изображениями разных восхитительных Гюльнар и Медор... Но его постоянно сдерживала прирожденная стыдливость. В доме он занимал бывший отцовский кабинет, который был также его спальней; и постель его была та же самая, на которой скончался его отец. Великим подспорьем всего его существования, неизменным товарищем и другом была ему его тетка, та Платоша, с которой он едва ли менялся десятью словами в день, но без которой он не мог бы ступить шагу. Это было длиннолицее, длиннозубое существо, с бледными глазами на бледном лице, с неизменным выражением не то грусти, не то озабоченного испуга. Вечно одетая в серое платье и серую шаль, от которой пахло камфарой, она скиталась по дому, как тень, неслышными шагами; вздыхала, шептала молитвы - особенной одну, любимую, состоявшую всего из двух слов: "Господи, помоги!" - и очень дельно распоряжалась по хозяйству, берегла каждую копейку и все закупала сама. Племянника своего она обожала; постоянно кручинилась об сто здоровье - всего боялась - не за себя, а за него, - и, бывало, чуть что ей покажется, сейчас тихонько подойдет и поставит ему на письменный стол чашку грудного чаю или погладит его по спине своими мягкими, как вата, руками. Яков не тяготился этим ухаживаньем, - грудного чаю, однако, не пил - и только одобрительно покачивал головою. Очень он был впечатлителен, нервен, мнителен, страдал сердцебиеньем, иногда одышкой; подобно отцу, верил, что существуют в природе и в душе человеческой тайны, которые можно иногда прозревать, но постигнуть - невозможно, верил в присутствие некоторых сил и веяний, иногда благосклонных, но чаще враждебных, и верил также в науку, в ее достоинство и важность. В последнее время он пристрастился к фотографии. Запах употребляемых снадобий очень беспокоил старуху тетку - опять-таки не для себя, а для Яши, для его груди; но, при всей мягкости нрава, в нем было немало упорства - и он настойчиво продолжал полюбившееся ему занятие...
