...
В доме я застал меньшую нашу сестру Надю, недавно кончившую учение, -
смолянку, совершенно неопытную, по наружности весьма интересную, пылкую и
любознательную семнадцатилетнюю девушку. Хотя стихи мои около десяти лет уже
были знакомы читателям хрестоматий, Надя едва ли не одна из целого семейства
знала о моем стихотворстве и искала со мною бесед. Невзирая на
кратковременное пребывание дома, я, с своей стороны, старался поддерживать
ее любознательные и эстетические стремления; конечно, тайком от отца,
считавшего Державина великим поэтом, а Пушкина безнравственным писателем, и
ревновавшего втайне свою любимую Надю ко всякого рода сторонним влияниям.
Занятый устройством своих разбросанных имений, отец сам редко выезжал в
гости и только охотно отпускал Надю в Волково к однофамильцам соседям за 12
верст, т. е. версты за три за город Мценск, от которого наши Новоселки в
7-ми верстах. Владелец Волкова был худощавый, боявшийся чахотки, но
чрезвычайно подвижной, сорокалетний брюнет {107}. Воспитанник юнкерской
школы, он, как и все его семейство, отлично говорил по-французски, знаком
был со старой и новейшей французской литературой, а равно и с корифеями
русской словесности. Но насколько мало в сущности занимала его литература,
настолько в душе он был прирожденным музыкантом и по целым часам
фантазировал на рояле, которым прекрасно владел. Женат он был на красивой в
то время Каровой, от которой имел двух девочек и мальчика. Не без основания
предполагаю, что молодая женщина гораздо более чем он и с большим толком
предавалась чтению французских и русских книг. Кроме того, в доме проживала
и мать Шеншина, не жившая с мужем. Последний, очевидно, любя свободу,
устроился так, чтобы жить одному в большом доме смоленского имения, где
проводил время, между прочим, расхаживая по пустым комнатам и напевая:
Гром победы раздавайся...
|
