Может, весенний цветок, что приколола у сердца, издавал аромат надежды. И запах лекарственных снадобий прошел, миновал, и сладость нового запаха пронизала дом наш...
18. А iстоти на днi, що мали її за чужу, заволали: "Погляньте на чудо! Iстота, така ж, як i ми, а лiтає! Ось Месiя, що прийшов нас усiх врятувати!" 19...
На полу зеленела трава, а через одно из окон сумела проникнуть березка. Крайняя левая каморка составляла владения крота Эйнара, усынов..
Но вместо этого он приложил руку к левой стороне мундира, бросил в траву только что закуренную папиросу и сказал: - Ах, ваше превосходительство, какой волшебный праздник! - Послушайте, Илиодор Васильевич,- перебил губернатор сдержанным басом,- зачем вы посылаете каких-то агентов? К чему это? - Злодеи злоумышляют на вашу священную жизнь, ваше превосходительство,- с чувством сказал Судак, прижимая обе руки к мундиру.- И помимо прочего, я обязан... Треск лопающихся бураков, смех и испуганные крики заглушили его слова; потом посыпался дождь голубых, зеленых и красных огней, выделив из дымного мрака пуговицы и погоны губернатора. - Я знаю это, Илиодор Васильевич, то есть догадываюсь. Но не думаю, чтобы было серьезно. - Очень даже серьезно, ваше превосходительство. Весь город трубит, даже удивительно, до чего трубит. Я уже троих в части выдержал, да не те попались. Новый взрыв выстрелов и веселых криков прервал его речь, а когда шум улегся, губернатора уже не было. После ужина был веселый и шумный разъезд, и заправлял им молодой помощник пристава. Все: и фейерверк, на который смотрел он из кустов, и экипажи, и люди казались ему чрезвычайно красивыми, и собственный молодой голос поражал его своею силою и звучностью. Судак был совсем пьян, острил, хохотал и даже пел марсельезу, первые слова:
Allons, enfants de la patrie, Le jour de gloire est arrive!
Наконец уехали. - Что ты все хмуришься, милый папа? - сказал офицер и с покровительственной лаской положил руку на плечо Петра Ильича. В семье губернатора любили, а губернаторша даже немного боялась его, но почему-то с некоторого времени его считали очень старым и слегка презирали за это. - Вздор! Я ничего,- нерешительно ответил Петр Ильич. Ему и хотелось поговорить с сыном, и боялся он этого. разговора, так как давно уже разошелся с ним во взглядах. Но теперь эта именно рознь могла оказаться полезной.- Дело в том, видишь ли,- продолжал он, конфузясь,- что меня смущает этот случай, ну, с рабочими. Он открыто взглянул на сына; тот ответил удивленным взглядом и снял с плеча руку. - Но ведь ты же получил одобрение из Петербурга? - Да, конечно, и я очень счастлив, но... Алеша! - С неуклюжей ласковостью пожилого и важного человека он заглянул в красивые глаза сына. - Ведь они же не турки? Они свои, русские, всё Иваны да тезки - Петры, а я по ним, как по туркам? А? Как же это? - Они бунтовщики. - Алеша! ведь на них кресты, а я, - он поднял палец, - по крестам! - Насколько мне известно, ты никогда, папа, не придавал особенного значения религии. При чем тут кресты? Это хорошо для какого-нибудь приказа по полку, что ли, а.
... Twas only one of O'Byrne s wild Irish tricks, society said, complacently with that singular indulgence it always extends to its special favourites, and which is, in fact, the correlative of that unsparing cruelty it shows in turn to those who happen to offend against its unwritten precepts. If Sir Justin had blown up a Czar or two in a fit of political exuberance, society would only have regarded the escapade as "one of O'Byrne's eccentricities." He had also held a commission for a while in a calvary regiment, which he left, it was understood, owing to a difference of opinion about a lady with the colonel; and he was now a gentleman of at-large on London society, supposed by those who know more about everyone than one knows about oneself, to be on the look-out for a nice girl with a little money.
Sir Justin had paid Persis a great deal of attention that particular evening; in point of fact, he had paid her a great deal of attention from the very first whenever he met her; and on the way home from the dance he had kept his eyes fixed on Persis's face to an extent that was almost embarrassing. The pretty Californian leaned back in her place in the carriage and surveyed him languidly. She was looking her level best that night in her pale pink dress, with the famous Remanet rubies in a cascade of red light setting off that snowy neck of hers. 'Twas a neck for a neck for a painter. Sir Justin let his eyes fall regretfully more than once on the glittering rubies. He liked and admired Persis, oh! quite immensely...
