Прекрасна жизнь для воскресших

Не случалось ли вам гулять по кладбищам?
Есть своя, очень своеобразная и жуткая поэзия в этих огороженных,
тихих и заросших сочной зеленью уголках, таких маленьких и таких жадных.
День изо дня несут в них новых мертвецов, и уже вот весь живой,
огромный и шумный город перенесен туда, и уже народившийся новый ждет своей
очереди, - а они стоят, все такие же маленькие, тихие и жадные. Особенный в
них воздух, особенная тишина, и другой там и лепет деревьев - элегический,
задумчивый, нежный. Словно не могут позабыть эти белые березки всех тех
заплаканных глаз, которые отыскивали небо между их зеленеющими ветвями, и
словно не ветер, а глубокие вздохи продолжают колебать воздух и свежую
листву.
Тихо, задумчиво бредете по кладбищу и вы. Ухо ваше воспринимает тихие
отголоски глубоких стонов и слез, а глаза останавливаются на богатых
памятниках, скромных деревянных крестах и немых безвестных могилах,
укрывших собой людей, которые немы были всю жизнь, безвестны и незаметны. И
надписи на памятниках читаете вы, и встают в вашем воображении все эти
исчезнувшие из мира люди. Видите вы их молодыми, смеющимися, любящими;
видите вы их бодрыми, говорливыми, дерзко уверенными в бесконечности жизни.
И они умерли, эти люди.
Но разве нужно выходить из дому, чтобы побывать на кладбище? Разве не
достаточно для этого, чтобы мрак ночи охватил вас и поглотил дневные звуки?
Сколько памятников, богатых и пышных! Сколько немых, безвестных могил!
Но разве нужна ночь, чтобы побыть на кладбище? Разве не достаточно для
этого дня - беспокойного, шумного дня, которому довлеет злоба его?
Загляните в душу свою, и будет ли тогда день или ночь, вы найдете там
кладбище. Маленькое, жадное, так много поглотившее. И тихий, грустный шепот
услышите вы - отражение былых тяжелых стонов, когда дорог был мертвец,
которого опускали в могилу, и вы не успели ни разлюбить его, ни позабыть; и
памятники увидите вы, и надписи, которые наполовину смыты слезами, и тихие,
глухие могилки - маленькие, зловещие бугорки, под которыми скрыто то, что
было живо, хотя вы не знали его жизни и не заметили смерти. А может быть,
это было самое лучшее в вашей душе...
Но зачем говорю я: загляните. Разве и так не заглядывали вы в ваше
кладбище каждый день, сколько есть этих дней в длинном, тяжелом году? Быть
может, еще только вчера вы вспоминали дорогих покойников и плакали над
ними; быть может, еще только вчера вы похоронили кого-нибудь, долго и
тяжело болевшего и забытого еще при жизни.
Вот под тяжелым мрамором, окруженная частой чугунной решеткой,
покоится любовь к людям и сестра ее, вера в них. Как они были красивы и
чудно хороши, эти сестры! Каким ярким огнем горели их глаза, какой дивной
мощью владели их нежные белые руки!
С какой лаской подносили эти белые руки холодное питье к воспаленным
от жажды устам и кормили алчущих; с какой милой осторожностью касались они
язв болящего и врачевали их!
И они умерли, эти сестры, от простуды умерли они, как сказано на
памятнике. Не выдержали леденящего ветра, которым охватила их жизнь.
А вот дальше покосившийся крест знаменует место, где зарыт в землю
талант. Какой он был бодрый, шумный, веселый; за все брался, все хотел
сделать и был уверен, что покорит мир.
И умер - как-то незаметно и тихо. Пошел однажды на люди, долго
пропадал там и вернулся разбитый, печальный. Долго плакал, долго порывался
что-то сказать - и так, не сказавши, и умер.
Вот длинный ряд маленьких бугорков. Кто там?
Ах да. Это дети. Маленькие, резвые: шаловливые надежды. Их было так
много, и так весело и людно было от них на душе, - но одна за другой
умирали они.
Как много было их, и как весело было с ними на душе! Тихо на кладбище,
и печально шелестят листьями березки.
Пусть же воскреснут мертвецы! Раскройтесь, угрюмые могилы, разрушьтесь
вы, тяжелые памятники, и расступитесь, о железные решетки!
Хоть на день один, хоть на миг один дайте свободу тем, кого вы душите
своей тяжестью и тьмой!
Вы думаете, они умерли? О нет, они живы. Они молчали, но они живы.
Живы!
Дайте же им увидеть сияние голубого безоблачного неба, вздохнуть
чистым воздухом весны, упиться теплом и любовью.
Приди ко мне, мой уснувший талант. Что так смешно протираешь ты глаза
- тебя ослепило солнце? Не правда ли, как ярко светит оно? Ты смеешься? Ах,
смейся, смейся - так мало смеху у людей. Буду с тобой смеяться и я. Вон
летит ласточка - полетим за нею! Ты отяжелел в могиле? И что за странный
ужас вижу я в твоих глазах - словно отражение могильной тьмы? Нет, нет, не
надо. Не плачь. Не плачь, говорю я тебе!
Ведь так прекрасна жизнь для воскресших!
А вы, мои маленькие надежды! Какие милые и смешные личики у вас. Кто
ты, потешный, толстый карапуз? Я не узнаю тебя. И чему ты смеешься? Или
сама могила не устрашила тебя? Тише, мои дети, тише. Зачем ты обижаешь ее -
ты видишь, какая она маленькая, бледненькая и слабая? Живите в мире - и не
кружите меня. Разве не знаете вы, что я тоже был в могиле, и теперь
кружится моя голова от солнца, от воздуха, от радости.
Пришли и вы, величавые, чудные сестры. Дайте поцеловать ваши белые,
нежные руки. Что я вижу? Вы несете хлеб? Вас, нежных, женственных и слабых,
не испугал могильный мрак, и там, под этой тяжелой громадой, вы думали о
хлебе для голодных? Дайте поцеловать мне ваши ножки. Я знаю, куда пойдут
они сейчас, ваши легкие быстрые ножки, и знаю, что там, где пройдут они,
вырастут цветы - дивные, благоухающие цветы. Вы зовете с собой? Пойдемте.
Сюда, мой воскресший талант - что зазевался там на бегущие облачка?
Сюда, мои маленькие, шаловливые надежды.
Стойте!..
Я слышу музыку. Да не кричи же ты так, карапуз! Откуда эти чудные
звуки? Тихие, стройные, безумно-радостные и печальные. О вечной жизни
говорят они...
...Нет, не пугайтесь. Это сейчас пройдет. Ведь от радости я плачу!
Ах, как прекрасна жизнь для воскресших!

Комментарий

... 'I haven't the faintest idea,' I
answered, continuing to paste. 'Only, as I can't trespass upon your elegant
hospitality for life, whatever I mean to do, I must begin doing this morning,
when we've finished the papering. I couldn't teach' (teaching, like mauve, is
the refuge of the incompetent); 'and I don't, if possible, want to sell bonnets.'
'As a milliner's girl?' Elsie asked, with a face of red horror. 'As a milliner's
girl; why not? 'Tis an honest calling. Earls' daughters do it now. But you needn't
look so shocked. I tell you, just at present, I am not contemplating it.' 'Then
what do you contemplate?' I paused and reflected. 'I am here in London,' I
answered, gazing rapt at the ceiling; London, whose streets are paved with gold
though it looks at first sight like flagstones; London, the greatest and richest
city in the world, where an adventurous soul ought surely to find some loophole
for an adventure. (That piece is hung crooked, dear; we shall have to take it
down again.) I devise a Plan, therefore. I submit myself to fate; or, if you
prefer it, I leave my future in the hands of Providence. I shall stroll out this
morning, as soon as I've "cleaned myself," and embrace the first stray
enterprise that offers. Our Bagdad teems with enchanted carpets. Let one but
float my way, and, hi, presto, I seize it. I go where glory or a modest
competence waits me. I snatch at the first offer, the first hint of an opening.'
Elsie stared at me, more aghast and more puzzled than ever. 'But, how?' she
asked. 'Where? When? You are so strange! What will you do to find one?' 'Put on
my hat and walk out,' I answered. 'Nothing could be simpler. This city bursts
with enterprises and surprises. Strangers from east and west hurry through it in
all directions. Omnibuses traverse it from end to end-- even, I am told, to
Islington and Putney; within, folk sit face to face who never saw one another
before in their lives, and who may never see one another again, or, on the
contrary, may pass the rest of their days together...